Причины позиционного, то есть огневого тупика

444

В последнее время довольно много обсуждается позиционный тупик в СВО и то, что наступление останавливается дронами противника. На мой взгляд, тут неверна сама постановка вопроса и применяемый термин. Наше положение, скорее, «огневой тупик», частным случаем которого является «позиционный тупик», когда войска, не имея достаточной огневой мощи, не могут разрушить и взять укрепленные позиции противника. Дроны здесь, скорее, выступают средством, которые сделали неэффективной и невозможной пехотную мясорубку в стиле Второй мировой войны, к которой прибегали в силу отсутствия достаточной огневой, в первую очередь, артиллерийской мощи.
Собственно, явление не новое, хорошо известное как «снарядный голод», но в нашем случае голод оказался не только снарядный, но и ствольный, когда утрачивается способность не только производить снаряды в достаточном количестве, но и сами орудия, а в особенности стволы. Это положение предсказывалось еще до начала СВО, в частности, я об этом писал в своей книге «Готова ли Россия к войне?», которая была написана до СВО, но вышла в свет уже после ее начала, где-то в апреле 2022 года, и, разумеется, не была замечена.
Не нужно было быть выдающимся аналитиком, чтобы предсказать, что мы расстреляем в затяжной войне и снаряды, и орудийные стволы, доставшиеся по наследству от Советской армии. Собственное производство у нас вряд ли покрывает даже минимальные потребности, а возможности КНДР как союзника далеко не беспредельны. Во-первых, Ким Чен Ын накапливает боеприпасы для силового воссоединения Кореи. Во-вторых, северокорейская военная промышленность рассчитывалась на ограниченное снабжение сырьем, материалами и топливом, имеет потому ограниченные мощности и с большим заказом не справится, даже получая давальческое сырье.
Вот нас и догнал снарядно-ствольный кризис. Он вообще-то произошел раньше, где-то в 2023 году, но тогда он сильно маскировался «дроновой эйфорией», препятствовавшей объективной оценке положения дел. Дроны считались, да и сейчас считаются всемогущими, но постепенно становится ясно, что они не заменяют артиллерийского удара. Можно, конечно, истерично завопить: «Дискредитация!!!». Но, простите, если войска упираются в какой-нибудь поселок, обозначенный не на всякой карте, как в стену на многие недели, что хорошо видно по новостям, значит, им чего-то не хватает. Не хватает, например, того, что может крушить укрепления противника, то есть артиллерии или, в более широкой формулировке, огневой мощи.
Когда говорят о причинах кризиса на ЛБС, то обычно кивают на начальство, намекая на его неполное служебное соответствие. Ох, если бы всё было так просто, и было бы достаточно поменять одного руководителя на другого! В действительности, определенная ротация командования и руководства за время СВО произошла, но кардинальных сдвигов не вызвала, не считая разных мелких улучшений.
Причины гораздо глубже и серьезнее, это накопившиеся последствия целого ряда процессов, длившихся десятилетиями, еще с советских времен. И от этих причин по щелчку пальцев не избавишься.

Чрезмерно узкие специалисты

Можно выделить пару основных и наиболее существенных причин.
Первая — чрезмерно узкие специалисты. Все руководство у нас поголовно с высшим образованием, а многие, если не большинство, даже с учеными степенями в разных науках. Однако, начиная примерно с 1970-х годов, в высшем образовании возобладал подход готовить очень узких специалистов. Вот пример с DisserCat: диссертация кандидата технических наук 2018 года «Повышение скорости движения в повороте быстроходной гусеничной машины на основе совершенствования алгоритмов управления движением», попалась случайно поисковиком. Это всё, конечно, замечательно. Только это уже третье или даже четвертое поколение чрезмерно узких специалистов, наученное предшествующими чрезмерно узкими специалистами. Впоследствии, в силу разных обстоятельств и административных решений, некоторые из них становятся руководителями НИИ, КБ, заводов. И получают задачу типа: а придумайте и сделайте нам новый тип танка, который будет защищен от дронов. Специалист по улучшению алгоритма управления движением БМП, став руководителем и получив подобную задачу, разумеется, впадет в ступор. У него нет достаточных знаний, научного и инженерного кругозора для решения подобной задачи, его этому не учили.
Вот отсюда и растут бесконечные затягивания и срывы различных программ и заданий. Понимая, что не смогут, такого рода руководители сами или по совету старших коллег начинают «тянуть резину» в надежде, что всё как-нибудь само рассосется и задача отпадет. Вот так у нас боевая техника и разрабатывается по 10-15-20 лет, или впадает в бесконечные мелкие и мельчайшие улучшения. Их и судить фактически не за что, такой чрезмерно узкий специалист, возможно, и хочет, но не может делать большие дела.

Других нет. Старая политехническая школа, готовившая инженера-универсала, в принципе способного справиться с любыми задачами, давно вымерла, а всех, кто имел хоть какие-то устремления к расширению своего кругозора, выжимали из науки, конструкторских бюро, заводов все эти 50 с лишком лет. Потому что конкуренция за должности, оклады и в целом за непыльную работу.

Подобное явление есть и в армии, и в науке, и в промышленности. У руководителей попросту не хватает кругозора, чтобы охватить сложную проблему целиком. Например, некий военный чин может быть специалистом по артиллерии, наизусть знать все системы, их характеристики, снаряды к ним, но при этом не знать, как всё это производится, сколько и чего для этого нужно и вообще, имеющаяся промышленность способна ли технически произвести то, что от нее требуется. В таком состоянии этот военный чин не более чем мечтатель, хоть и генерал-полковник или даже генерал армии.
Поза типа «Промышленность же должна...», о чем многие, несомненно, подумают, означает фактически признание своего поражения. Никто ответственности с него не снимает за обеспечение войск огнем. Если это невозможно добиться тем методом, который он изучал в училище и разных академиях, поскольку промышленность этого сделать не может, то его прямая служебная обязанность — придумать другой способ, который промышленность может сделать в потребном количестве. И вот тут возникает проблема чрезмерно узких специалистов, не обученных и потому не способных на большие дела. Если все такие, то не к кому обратиться, получается. Кому не нравится наш Генеральный штаб и его начальник, а не нравятся они, как я слышал, многим, могут попробовать прикинуть сами. Наденьте на голову фуражку, а на плечи погоны генерала армии — ну и к кому вы пойдете за решением проблемы обеспечения войск огнем? Даже осознавая наличие такой проблемы и даже осознавая необходимость какого-то нетривиального решения.

Опыт войны, благополучно забытый

Вторая причина — забвение опыта Второй мировой войны. Впрочем, у нас этот опыт никогда и не изучался глубоко.
Между тем, этот опыт говорил две важные вещи. Первая из них состояла в том, что выигранное сражение и война в целом определяется количеством взрывчатки, доставленной до противника различными способами.
Например, Ясско-Кишиневская операция 1944 года, точнее, ее артиллерийское начало. Два участка прорыва — 16 и 18 км, суммарно 34 км. Плотность 240-280 орудий на 1 км фронта прорыва. Расход в ходе артподготовки до 0,8 бк (для гаубиц свыше 122 мм боекомплект составлял 60-80 выстрелов). 3,6 кг взрывчатки на 122-мм гаубичный снаряд. Подсчет не слишком точный, однако всего за 105 минут на первую линию немецкой обороны было выпущено 456960 снарядов или 1645 тонн чистой взрывчатки. 1,6 килотонны — неудивительно, что первая линия обороны перестала существовать.

Можете поспорить и привести другие, более точные цифры, но и в этом случае получится очень значительная величина израсходованной взрывчатки или, как следствие, большой физической работы по разрушению вражеских укреплений. 1645 тонн тротила — это 6,88 трлн джоулей энергии.
В сущности, задачи пехоты сводились к тому, чтобы добить разгромленного, деморализованного массированным артиллерийским огнем, утратившего боеспособность противника, да и подобрать трофеи. Если противник не разгромлен огнем, то пехота — не более чем мишень в тире.

Форты Кёнигсберга с лица земли не стерли, но попортили очень порядочно
У нас этот момент, начиная где-то с 1970-х годов, стал подвергаться затиранию и замалчиванию на фоне повального увлечения, с подачи американцев, всяким управляемым оружием, а потом, в 1990-х и 2000-х годах, «спецназоманией», вообще отрицавшей роль больших калибров в войне. У почитателей «Солдата удачи» и «Братишки» был ножичек вместо гаубицы. Всё было из благих побуждений, с воодушевлением и абсолютной убежденностью — плоды этого мы сейчас и пожинаем.
Вторая важная вещь из опыта Второй мировой войны состояла в том, что абсолютно необходимы наиболее простые, нетребовательные к сырью, оборудованию и квалификации рабочих виды вооружения и боеприпасов, то есть эрзац. На это указывает и наш опыт, и особенно немецкий. На что немцы считали себя знатоками эрзаца, так все равно им пришлось в конце войны много чего такого изобретать.
Значение эрзац-вооружения и эрзац-боеприпасов состоит в том, чтобы удержать или даже нарастить оснащение войск огневыми средствами в условиях неизбежного в военное время расстройства и дезорганизации экономики. Помимо образцов полукустарного изготовления, то есть вручную, без особой точности и качества, с минимальным набором инструментов, можно выделить еще то, что у нас называется «упрощение», и что следовало бы назвать «эрзацирование». Под этим понимается предельное упрощение конструкции оружия и боеприпаса, упрощение и облегчение технологии изготовления при сохранении основных тактико-технических характеристик. Пример «эрзацирования» — Т-34 образца 1940 года и Т-34 образца 1943 года.
Вот это сделать трудно, поскольку тяжело изобрести простое, надежное, работоспособное. Вот здесь требуется особо развитая изобретательность, широкий инженерный и научный кругозор в сочетании с некоторым нахальством. За военные годы в СССР был накоплен немалый опыт «эрзацирования» самой разной техники, вооружений и боеприпасов, позволяющий проследить самые принципы этого процесса, который впоследствии был забыт и по большей части уничтожен вместе со старыми архивами. Продукция ВКП становилась всё более сложной по конструкции и технологии изготовления. И это неизменно подавалось как прогресс и преимущество.

Дело не в технике, а в психологии

В итоге мы имеем то, что имеем, и для наших войск вражеские укрепы становятся труднопреодолимыми по причине явно недостаточных огневых средств, не компенсируемых ни дронами, ни различными военными хитростями.
Что делать? Не знаю. Проблема насыщения войск огневыми средствами с чисто технической стороны решается сравнительно нетрудно, потому что есть ряд способов и инструментов, которых во Вторую мировую войну не было. Гораздо лучше обрабатывающая техника, средства автоматизации, имеются интересные технологии и материалы. Эта проблема больше социально-психологическая, требующая отказа от привычной иерархии, привычных методов оценки и ранжирования, весьма значительного перераспределения функций и полномочий, не говоря уже о готовности пробовать.